Форма входа

Поиск

Статьи

Главная » Статьи » История » Край Воронежский

Червленый Яр в XV в.

Червленый Яр и район Сарая в 1400 – 1480 гг.

После упомянутого сообщения Никоновской летописи под 1400 г. до последних десятилетий XV в. нет бесспорных и точно датированных сообщений о Червленом Яре. Впрочем, эта эпоха наиболее темна и для всей юго-восточной Руси, история которой в это время едва прослеживается по единичным, крайне фрагментарным и случайным известиям.

Может быть, косвенный намек на то, что район был не совсем пуст, можно видеть в сообщении о путешествии венецианца А. Контарини из Ирана через Астрахань в Москву в 1476 г. После того как купеческий караван, с которым он ехал, переправился через Волгу где-то немного выше нынешнего Волгограда, его дальнейший маршрут реконструируется различными исследователями по-разному – и вдоль Дона, и по упомянутой Ордобазарной дороге (195, с. 162; 251, с. 191 – 192). Но замечания А. Контарини о движении на север с постепенным поворотом к западу по совершенно безлесной пустынной местности вплоть до каких-то мест, не очень далеких от Переславля-Рязанского, при отсутствии упоминаний о переправах через большие реки (221, с. 201, 225) позволяют думать, что он двигался в основном по волго-донскому водоразделу, обходя с востока весь бассейн Дона, кроме, может быть, лишь самых верховьев Медведицы и Хопра, которые он мог пересечь, не обратив на них внимания. Во всяком случае, перевоз через судоходный Хопер, в то время гораздо более многоводный, чем сейчас, на Ордобазарной дороге близ устья Савалы трудно было не заметить. Не значит ли все это, что купцы предпочли обойти район, в котором имелось население, не внушавшее им доверия?

Как уже сказано, П. Н. Черменский считал, что Червленый Яр «запустел» еще во второй половине XIV в., что, однако, не подтверждается. Не только П. Н. Черменский, но и С. Н. Введенский считали его «запустевшим» в XV в. (34, с. 372 – 373). П. Н. Черменский видел причину этого в усилении крымских и ногайских набегов (248, с. 9 – 10; 250, с. 13; 252, с. 96). М. А. Веневитинов осторожно намекнул, что потомки червленоярцев могли уцелеть и впоследствии войти в состав донских казаков (42, с. 324 – 325). Но эта мысль не получила дальнейшего развития, видимо, потому, что слишком велик был хронологический разрыв между последним сообщением о Червленом Яре в 1400 г. и первыми сообщениями о донских казаках в середине XVI в.

Версия о «запустении» района Червленого Яра связана не только с рассказом о «пустыне» в «Хождении Пименовом» и с описанием путешествия А. Контарини, но и с распространенным в исторической литературе мнением (217, с. 84; 218, с. 271) о том, что Сарай «запустел» еще в 1395 г., после разгрома его Тимуром, и что после этого весь бывший центральный район Золотоордынского государства, северную окраину которого составлял Червленый Яр, пришел в полный упадок, так что там вовсе не осталось городов (в социально-экономическом смысле, т. е. ремесленно-торговых поселений). Сейчас это представление поддерживается археологами, которые при раскопках на территории Сарая пока не нашли признаков жизни позже начала XV в. (здесь и ниже имеем в виду Сарай-ал-Джедид – «Новый Сарай»).

Однако, согласно персидской рукописи XV в., в 1438 г. Сарай был еще значительным торговым центром (77, с. 16 – 17). Известна монета, чеканенная в Сарае в середине XV в. (56, с. 276). Во многих русских летописях отмечено, что в 1471 г. Сарай взяли и ограбили спустившиеся на кораблях вниз по Волге вятчане. Очевидно, там еще было что грабить (183, т. 6, с. 194, т. 8, с. 168, т. 12, с. 141, т. 18, с. 235; т. 23, с. 159, т. 25, с. 291, т. 26, с. 241 – 242, т. 27, с. 135, 277, 351). Лишь недавно из сопоставления некоторых из этих сведений был сделан вывод о сохранении Сарая по меньшей мере до 1471 г. в качестве столицы Большой Орды – государства, оставшегося от Золотой Орды после отделения от нее в середине XV в. Астраханского, Крымского и Казанского ханств (255, с. 74).

А. Контарини, проезжавший в 1476 г. через район Сарая, не отметил этот город, но; насколько можно понять по очень неясному, путаному тексту, не отметил не потому, что города не было, а потому, что там в это время шла очередная ханская усобица, вследствие чего путешественники сочли за лучшее обойти это место стороной (221, с. 221 – 223, 241 – 242). Однако несколько дальше, описывая путь уже после переправы через Волгу, А. Контарини замечает, что они в это время находились, по словам спутников-татар, «на уровне Soria более чем на 15 дней пути к северу...». Под словами «на уровне» здесь по смыслу можно понимать только географическую долготу. Слово «Soria» буквально означает «Сирия», но поскольку последняя тут явно не при чем, заслуживает внимания предположение Е. Ч. Скржинской о том, что имеется в виду Сарай. Если это так, то это еще одно подтверждение существования Сарая (221, с. 225, 242).

Вплоть до конца 1470-х гг. существовали и сарайские православные епископы. Правда, примерно с середины XV в. их именовали не только сарайскими, но и Крутицкими по названию их подворья в Москве, и существует мнение, что с этого времени они уже постоянно жили в Москве (224, вып. 1, с. 8 – 9, 40 – 41). Но вопрос не выяснен до конца. Вероятно, епархия вообще клонилась к упадку вследствие распространения мусульманства и сокращения числа православных христиан в Орде, так что епископам уже незачем было присутствовать там лично, можно было довольствоваться каким-то более скромным представительством или временными посещениями. Но во всяком случае в титуле этих епископов сохранялось и слово «саранский» («сарский»), и нет сведений о ликвидации сарайской кафедры до 1480 г., после чего ее существование стало уже технически невозможным. Характерно и то, что лишь много позже, в основном в XVI в. эту кафедру, фактически уже определенно находившуюся в Москве, стали наделять землями за пределами бывшей Сарайской епархии, из чего можно понять, что до этого, и во всяком случае до 1480 г., крутицкие епископы еще получали какие-то доходы со своей прежней территории.

Имеются и некоторые, пока еще неясные и требующие изучения сведения о том, что где-то между Червленым Яром и Волгой на той территории, которая в середине XIV в. решением митрополита Алексея была оставлена в ведении Сарайской епархии, в конце XV в. существовали какие-то православно-христианские поселения с церквами, подчиненными саранским епископам (131, ч. 39, № 2, с. 229; 216, вып. 4, с. 195, вып. 5 – 6, с. 265, 283).

Наконец, о существовании Сарая вплоть до 1480 г. свидетельствуют и известные события этого года – поход сарайского Ахмед-хана на Москву, «стояние на Угре», бегство войска Ахмед-хана и разгром центрального района Большой Орды.

В московских летописях, составленных вскоре после этого в конце XV в. и во многих, опирающихся на них, более поздних летописных компиляциях все эти события описаны без каких-либо упоминаний о Сарае и его окрестностях. Но в составленной во второй половине XVI в. Казанской летописи, известной во многих списках и под разными названиями («Казанская история» и др.), подробно рассказано, что во время «стояния» Иван III тайно послал в тыл Ахмед-хану крупный отряд, состоявший из касимовских татар и русских, под командой находившегося на русской службе крымского эмигранта Нур-Даулета (брата тогдашнего крымского хана Менгли-Гирея) и русского воеводы князя Василия Ноздреватого Звенигородского. Отряд, спустившись на кораблях по Волге, напал на Орду, обнаружил только женщин, стариков и детей, учинил там полный разгром, угнал в плен, кого мог (но вряд ли многих, поскольку после такого глубокого рейда надо было спешно уходить), а остальных перебил почти всех, в том числе и жен Ахмед-хана, и лишь немногих не добил только потому, что касимовские татары под конец почувствовали некоторые угрызения совести. Но и недобитых добили пришедшие немедленно вслед за касимовско-русским отрядом заволжские ногайцы, восставшие против Ахмед-хана и полностью занявшие весь разгромленный район, что, вероятно, тоже было подготовлено Иваном III. Именно этот погром в Орде изображен в Казанской летописи как главная причина отступления Ахмед-хана с Угры (84, с. 56 – 57; опубликовано много других списков, отличающихся в данном фрагменте лишь несущественными деталями).

В. Н. Татищев, излагая этот рассказ без точной ссылки на источник, почему-то утверждает, что разгром был произведен не в центре Орды, а в Болгаре (230, т. 6, с. 69, 70), хотя ни в одном из опубликованных списков Казанской летописи этого нет. Но это невероятно. Болгар был разрушен русскими войсками еще в 1431 г., а в 1480 г. этот район находился уже в центре Казанского ханства, отколовшегося от Золотой Орды, так что бывшие золотоордынцы, оставшиеся в составе Большой Орды, явно не могли там кочевать. Да и независимо от отношений с Казанским ханством они не могли там находиться поздней осенью, когда было совершено нападение Нур-Даулета и Ноздреватого, ибо в это время большеордынские татары, по принятым у них правилам кочевания, должны были находиться не на севере, а на юге своей кочевой территории, в Нижнем Поволжье (о правилах кочевания см. ниже).

Сообщение Казанской летописи неоднократно и многими авторами объявлялось недостоверным или просто игнорировалось, поэтому надо разобрать этот вопрос подробнее. М. М. Щербатов и Н. М. Карамзин считали рассказ не только достоверным, но и единственным правильно объясняющим весь ход событий на Угре и в Москве во время «стояния» (92, т. 6, с. 147, 159; 273, т. 4, ч. 2, с. 183 – 184). Впервые его поставил под сомнение, не объясняя причин, историк первой половины XIX в. Н. С. Арцыбышев (10, т. 2, с. 46 – 49). Затем в течение столетия одни авторы признавали или по крайней мере не отвергали содержание этого рассказа (39, ч. 1, с. 91 – 144; 56, с. 276 – 278; 121, с. 218 – 222; 239), а другие выступали резко против него. Так, С. М. Соловьев объявил его вполне недостоверным, считая, что, во-первых, «это известие находится в одном из самых мутных источников» – Казанской летописи, а во-вторых, Ахмед-хан, по сведениям московских летописей, после ухода с Угры «вовсе не спешил домой», хотя, по мнению С. М. Соловьева, должен был бы спешить туда после получения известия о разгроме Сарая (225, кн. 3, с. 361). А. Е. Пресняков заявил, что «сообщения «Казанского летописца», резко противоречащие данным всех остальных источников, не имеют никакой исторической цены» (191, с. 289 – 290). Впоследствии он же (192, с. 425), а за ним и многие другие молчали и по сей день молчат о походе Нур-Даулета и Ноздреватого.

В послевоенные годы с защитой версии Казанской летописи выступил К. В. Базилевич (15, с. 134 – 163). Против его аргументации не было высказано никаких обоснованных возражений, если не принимать всерьез теоретические рассуждения о том, что любое одобрение действий Ивана III как политика и полководца означает недопустимое преувеличение роли личности в истории вообще (136, с. 55 – 57, 66 – 69). Но несмотря на отсутствие научных возражений К. В. Базилевичу замалчивание похода Нур-Даулета и Ноздреватого в исторической литературе продолжается. Лишь немногие вскользь говорят об этом походе, не придавая ему большого значения (8, с. 86; 81, с. 266; 247, с. 881; 254, с. 117 – 118). В. В. Каргалов упоминает его, но почему-то отдает предпочтение невероятной версии В. Н. Татищева с локализацией события в Болгаре, вследствие чего вся операция выглядит лишь как «отвлекающий удар» (96, с. 84 – 87).

Таким образом, аргументы С. М. Соловьева и А. Е. Преснякова остаются пока единственным основанием для недоверия к рассказу Казанской летописи. Но эти аргументы явно слабы. Нельзя огульно делить исторические источники на более «мутные» и менее «мутные» – критике подлежат не источники в целом, а лишь конкретные сообщения, в них содержащиеся. Никакого противоречия одного источника всем остальным в данном случае вообще нет, ибо ни в одном источнике нет сведений, опровергающих сообщение Казанской летописи. Есть лишь умолчание о походе Нур-Даулета и Ноздреватого, но умолчание – это еще не опровержение. А если бы и имело место какое-либо противоречие одного источника остальным, то и это еще нельзя было бы считать признаком недостоверности. Возможен случай, когда единственный противоречащий, источник – это источник, счастливо избежавший тенденциозных искажений и фальсификаций, которым подверглись организованно, в массовом порядке все остальные источники по определенному вопросу. В данном случае это как раз очень возможно, ибо Казанская летопись – единственная, не связанная с московскими летописями XV в., написанная русским человеком, жившим в ханской Казани в первой половине XVI в., свободным в то время от давления и контроля со стороны московских властей и вернувшимся в Москву лишь после того, как это давление, характерное для XV в., прекратилось. А о возможности такого давления мы уже знаем на примере летописного рассказа о взятии Ельца Тимуром. Что касается замечания С. М. Соловьева о том, что Ахмед-хан «не спешил домой», то на это Г. 3. Кунцевич справедливо возразил, что хану, оставшемуся без дома, уже некуда было спешить (121, с. 220).

Тамбовские историки-краеведы нашли в московских архивах и опубликовали составленную в 1681 г. выписку, сделанную «в Разряде», с кратким изложением истории завоевания московскими войсками юга и юго-востока Европейской России. Важно, что выписка сделана именно «в Разряде» – в дневнике важнейших государственных событий, который велся при дворе московских великих князей и затем царей и представляет собой источник, независимый от летописей. Там сказано, что «в прошлых давних летах, при княжении великих князей московских ... татарские цари жили в Орде на луговой стороне Волги реки, на реке Ахтубе» и что «великие князи московские на Ахтубе Орду войною разорили и учинили пусту...» (47, с. 49). Как видим, разорили Орду именно «великие князи московские», а не ногайцы, и не вообще Орду, а совершенно конкретно резиденцию ханов на Ахтубе – левом притоке Волги ниже нынешнего Волгограда, т. е. именно Сарай. В опубликованных «Разрядных книгах» этой записи нет, но не все такие книги сохранились и не все сохранившиеся их списки опубликованы, уцелевшие списки различаются в деталях, так что вполне возможно, что в конце XVII в. еще существовала, а может быть, и сейчас где-то хранится, но не издана книга с записью о разгроме Сарая.

В пользу достоверности рассказа Казанской летописи говорит и одна деталь, содержащаяся в остальных летописных рассказах о «стоянии на Угре». Войска Ахмед-хана и Ивана III начали отход с Угры одновременно. Историки, не доверяющие Казанской летописи, уже добрых полтораста лет спорят о том, чем объясняется эта удивительная одновременность. На эту тему создана огромная дискуссионная литература, придумано множество причин отступления Ахмед-хана и отдельно от них причин отступления Ивана III. Но загадочная одновременность отхода обоих войск так и не получила рационального объяснения. И только с учетом рассказа Казанской летописи все становится на свои места. Гонцы с известием о разгроме центра Большой Орды должны были скакать одновременно к Ахмед-хану и к Ивану III. Скакать они могли, очевидно, не иначе как кратчайшими, примерно параллельными дорогами. Поэтому они и прискакали одновременно, и обоим полководцам одновременно стало ясно, что стоять больше незачем.

Умолчание всех московских летописей о походе Нур-Даулета и Ноздреватого тоже может быть объяснено. При всех текстологических различиях между летописями для них характерно общее желание опорочить Ивана III, умалить его роль в событиях 1480 г. и даже представить эту роль как отрицательную. Стремление Ивана III всеми способами затянуть оборонительное «стояние» и избежать наступления на татар представляется как нерешительность и результат влияния плохих советчиков (в то время когда на самом деле он ждал донесения из района Сарая!). Одновременное отступление обоих войск изображается так, будто Иван III отступил по трусости и глупости, а Ахмед-хан исключительно в силу божьего промысла (совершенно подобно Тимуру под Ельцом!). В одних летописях это говорится прямо; в других более или менее завуалированно, но достаточно понятно; в некоторых события описаны без оценок и объяснений, но и в этих случаях читатель вынужден сам, без подсказки, оценить поведение Ивана III не лучшим образом, потому что без рассказа о походе Нур-Даулета и Ноздреватого оно действительно во многом непонятно (183, т. 6, с. 223 – 232, т. 8, с. 205 – 213, т. 11, с. 198 – 212, т. 15, вып. 2, стб. 498, т. 18, с. 267 – 269, т. 20, 1-я пол., с. 338 – 347, т. 21, 2-я пол., с. 555 – 565, т. 23, с. 180 – 183, т. 24, с. 198 – 201, т. 25, с. 327 – 328, т. 26, с. 262 – 274, т. 27, с. 282 – 284, 355 – 357). Короче говоря, чтобы опорочить Ивана III, надо было убрать рассказ об этом походе. Его и убрали!

Не вдаемся здесь в разбор вопроса о том, кто именно организовал сплошное редактирование всех летописей еще при жизни Ивана III. Врагов у него было более чем достаточно. Это понял еще Н. М. Карамзин, в дальнейшем назывались и имена вероятных участников этого дела (169). Важно, что в их числе фигурирует митрополит Геронтий – единственный человек, располагавший в те годы необходимым административным аппаратом для контроля над летописанием.

Итак, по всем сведениям о Сарае за весь XV в., можно спорить о том, почему археологи не находят следы послетимуровского Сарая, но не о том, продолжала ли существовать до 1480 г. в этом районе столица Большой Орды. Она могла несколько сместиться с прежней территории, могла далеко не достигать размеров до-тимуровского Сарая, могла затеряться среди почти непрерывного ряда золотоордынских поселений вдоль всей Ахтубы, из которых не все исследованы и многие вообще не сохранились (67, с. 111 – 114). Но где-то в этой местности она существовала.

Червленый Яр лежал на северной окраине центрального района Большой Орды. Если это было, как мы предполагаем, объединение общин, в какой-то степени автономное в рамках Большой Орды, но все же входившее в ее состав и признававшее ее власть, то именно войска сарайских ханов и должны были защищать эту часть своего центрального района от любых внешних вторжений. Вместе с тем заволжские ногайцы, разгромившие Большую Орду в конце 1480 г., и крымцы, двадцать лет спустя добившие последние остатки большеордынского войска, до 1480 г. были еще не настолько сильны, чтобы серьезно угрожать центру Большой Орды, в том числе и Червленому Яру. Вот почему до 1480 г. мы не видим причин для каких-либо принципиальных изменений ситуации в Червленом Яру по сравнению с обстановкой, существовавшей в XIV в.

Район Червленого Яра после разгрома Сарая

Общая ситуация в районе Червленого Яра

Ситуация в Червленом Яру резко изменилась немедленно после «стояния на Угре» и разгрома района Сарая. Осенью 1480 г. Ахмед-хан, которому стало некуда возвращаться, увел свое войско с Угры на юг, на Северский Донец, на земли, формально еще принадлежавшие Большой Орде, а фактически находившиеся уже под контролем Крымского ханства и попавших в зависимость от него северопричерноморских групп золотоордынских татар. В начале следующего, 1481 г. туда совершили набег заволжские ногайцы, убили Ахмед-хана и, видимо, сильно потрепали его войско. После этого еще в течение двух десятков лет это бездомное войско без народа и без постоянной территории судорожно металось по степям между Доном и Днепром, преследуемое крымскими и московскими войсками (в те годы Иван III и крымский хан Менгли-Гирей были союзниками).

В войске еще существовали ханы, официально считавшиеся ханами Большой Орды, – сыновья Ахмед-хана, которые правили совместно («Ахматовы дети» русских летописей). Под конец этого двадцатилетнего периода среди них выделился Шейх-Ахмед (Ших-Ахмат русских летописей), который и оказался номинально последним ханом Большой Орды. Он до последних дней своего правления еще создавал видимость существования Большой Орды как полноценного государства с территорией и народом, в частности, вел активную дипломатическую переписку с соседями, которая хорошо сохранилась, опубликована и позволяет проследить ход событий день за днем, но это была уже явная фикция. Кучка ханов не имела никакой фактической власти за пределами того клочка земли, на котором в каждый данный момент находилось это войско. Оно постепенно разлагалось, от него откалывались одна за другой и разбегались значительные группы. Последние его остатки добили крымцы в 1502 г. близ Киева, Шейх-Ахмед бежал к польскому королю Александру, который немедленно посадил его в тюрьму.

Фактически конец Большой Орды как последнего этапа существования Золотоордынского государства надо датировать именно 1480 г., разгромом Сарая. Все последующее – лишь затянувшаяся агония обреченного войска, с которым соседи не спешили расправиться только потому, что не хотели нести лишние потери, видя, как оно разваливается само собой.

Вот в эти последние два десятилетия XV в. положение Червленого Яра стало действительно сложным. На бывшей территории Большой Орды западнее Волги воцарился политический вакуум. Все соседи были еще слишком слабы, чтобы сразу поделить эту территорию между собой, они лишь постепенно начали внедряться на ее окраины: Московское государство – с севера, Польско-Литовское – с запада, Крымское ханство – с юга, объединения заволжских ногайцев – с востока. Именно последние, начав экспансию на правый берег Волги, на территорию между Волгой и Хопром, хотя еще далеко не сразу дошли до Хопра, но создали определенную угрозу для Червленого Яра. Он не имел теперь защиты и поддержки ни с какой стороны и оказался одиноким самостоятельным образованием среди огромной территории, хотя не пустой, но имевшей весьма редкое население.

Вероятно, и отношения Червленого Яра с Москвой в то время были не безоблачными. С точки зрения Москвы Червленый Яр должен был представлять собой какую-то подозрительную полурусскую, полутатарскую группу, хотя и православную (и то еще неизвестно, полностью ли), но входившую в состав Большой Орды и вполне лояльную по отношению к ней вплоть до ее падения (весьма возможно, что червленоярцы, особенно татары, служили и в войске Ахмед-хана). И конечно особенное неудовольствие московского правительства должны были вызывать отсутствие феодалов и общинные демократические порядки в Червленом Яру, резко противоречившие окрепшему, быстро набиравшему силу московскому феодализму. А червленоярцы в свою очередь не могли не видеть, что Москва именно в начале 1480-х гг. прибрала к рукам бывшее Елецкое княжество и, значит, в районе устья Воронежа вступила в прямой контакт с Червленым Яром. Они не могли не знать, что рязанские великие князья еще раньше стали марионетками великого князя московского и что в Рязанском княжестве еще с середины XV в. фактически правили московские наместники. Более того, были моменты, когда войско Шейх-Ахмеда в своих скитаниях доходило до правого берега Дона против червленоярской территории и хотя через Дон не переходило, но московские войска, чтобы не пустить его через Дон, бывали и на левом берегу, т. е. уже прямо на червленоярской земле.

Было бы неудивительно, если бы в такой ситуации Червленый Яр действительно «запустел». Но этого не произошло. Именно здесь следует сообщение, не замеченное никем из историков, специально занимавшихся Червленым Яром, не только показывающее, что Червленый Яр не «запустел», но и многое объясняющее в его предыдущей истории.

Рассказ о переселении червленоярцев на Терек

В 1880 г. известный исследователь северокавказского казачества И. Попко опубликовал книгу о гребенских казаках. Так называется группа русских казаков на Тереке, живущая выше собственно терских казаков, занимающих нижнее течение реки. Ранее было принято считать, что гребенские казаки образовались из группы нижнедонских, переселившейся на Терек в конце XVI в. во главе с атаманом Андреем Шадрой. Но И. Попко привел изложение рукописи из собрания гребенского генерала Ф. Ф. Федюшкина, представлявшей собой, по словам И. Попко, сделанную в 1830-х гг. запись местного предания о происхождении гребенских казаков. Согласно этому изложению, первоначальное ядро гребенцев составили «рязанские казаки» из «волости Червленый Яр» на Хопре, переселившиеся, по мнению И. Попко, примерно в 1520 – 1530-х гг. Точная дата переселения, насколько можно понять, в рукописи не была указана (186, с. II – III, XL – XLI, 7, 9 – 10, 12 – 27).

Это сообщение вызвало весьма острую дискуссию между северокавказскими и донскими местными историками, продолжавшуюся вплоть до Октябрьской революции. Впоследствии спор временами возобновлялся и до сих пор не завершен. В советское время исследователи, касавшиеся этой темы, в большинстве своем принимали традиционную версию, некоторые поддерживали и версию И. Попко или признавали вопрос невыясненным, но никто из них не только не занимался этим специально, но и не знал всех дореволюционных материалов дискуссии (76, с. 182 – 184; 101, с. 15; 124, с. 31, 93; 125, с. 28 – 31, 39 – 41; 158, с. 352 – 353; 236, с. 141 – 143).

Прежде чем разбирать изложение И. Попко, необходимо сказать несколько слов об обстановке, в которой появилась его книга, о политической подоплеке дискуссии и о некоторых дополнительных сведениях, относящихся к нашей теме и всплывших в связи с дискуссией.

В XIX и начале XX в. историки донского казачества – в большинстве своем казачьи генералы и высшие офицеры, происходившие из нижнедонских, так называемых низовых казаков, утверждали, что все остальные группы русских казаков на Северном Кавказе и Урале образовались из низовых донских. А историки недонского происхождения, во многих случаях тоже казачьи генералы и офицеры, искали доказательств самостоятельного возникновения отдельных групп казаков. Этот спор имел далеко не чисто академический интерес. Донские генералы рвались к командным должностям не только в своем, но и в других казачьих войсках и пытались создать для этого наукообразное историческое обоснование. Недонские генералы, разумеется, сопротивлялись и тоже пускали в ход историю. И. Попко, кубанский казачий генерал украинского происхождения, тут был не единственным.

Те же низовые новочеркасские генералы-историки насаждали и версию о том, что образование донского казачества началось с низовых казаков, что казачья колонизация Дона шла снизу вверх, что верховые казаки, т. е. среднедонские вообще и хоперские в их числе, появились позже низовых и играли в истории донского казачества второстепенную роль. В этой версии видно влияние застарелой взаимной неприязни между низовыми и верховыми казаками, дававшей себя чувствовать уже в конце XVI в., когда низовые казаки категорически требовали, чтобы в официальных документах, касавшихся всего донского казачества в целом, их упоминали обязательно впереди верховых (114, с. 459 – 466, 477; 270, с. 329). Неприязнь, не вспыхивавшая открыто, но постоянно тлевшая, имела, по-видимому, целый ряд причин. Играли свою роль и в среднем несколько большая зажиточность низовых казаков по сравнению с верховыми, и не совсем одинаковый этнический состав обеих групп, может быть, и какие-то более древние традиции, восходящие еще к доказачьему населению региона. Но более всего играло роль, вероятно, то, что среди верховых, постоянно пополнявшихся беглыми русскими крестьянами, были особенно сильны антифеодальные настроения, в то время как низовые были относительно более умеренными и верноподданными по отношению к Москве и затем к Петербургу. Представление о приоритете низовых казаков поддерживалось и официальной петербургской историографией, вероятно, потому, что верховые и особенно хоперские казаки были активнейшими участниками многих антиправительственных движений в XVII и XVIII вв.

И. Попко своей публикацией не только подорвал версию о приоритете донцов в истории русского казачества вообще, но и позволил себе вмешаться во внутренние дела Войска Донского, поставив под сомнение приоритет низовых казаков перед верховыми. Дело в том, что низовые донские казаки, несмотря на все попытки новочеркасских историков доказать их древность, обнаруживаются на исторической сцене никак не ранее конца 1540-х гг., т. е. намного позже хоперских червленоярцев (имеем в виду появление казачества как специфической организации, а не появление вообще населения в Нижнем Подонье, существовавшего и раньше). Из сказанного уже достаточно ясно, что немалая часть дискуссионных выступлений должна была быть обусловлена далекими от науки корпоративными интересами отдельных групп казачьих генералов.

С наиболее резкими возражениями против версии И. Попко вплоть до обвинений в фальсификации рукописи выступили И. Кравцов, И. В. Бентковский, П. Юдин и Е. П. Савельев (20, с. 5 – 7; 113, с. 1 – 77; 216, вып. 5 – 6, с. 241; 275, № 178, с. 2). И. В. Бентковский при этом еще выдвинул собственную версию об образовании гребенцев в конце XVI в. из казаков с Северского Донца, существовавших там якобы еще в XIV в. (20, с. 3 – 5), причем эта версия тоже нашла сторонников (208, с. 586; 216, вып. 4, с. 195, вып. 5 – 6, с. 239 – 241). Вопрос о происхождении северско-донецкой группы казаков вообще плохо изучен и заслуживает внимания, но в ходе дискуссии выяснилось, что он не имеет отношения ни к гребенским казакам, ни к Червленому Яру (93, № 52, с. 2; 233, № 67, с. 2; 275, № 178, с. 2). Однако некоторые другие моменты дискуссии интересны для нашей темы.

Прежде всего выяснилось, что традиционная версия о переселении на Терек нижнедонских казаков атамана Андрея Шадры, которое все оппоненты И. Попко настойчиво датируют 1580-ми гг. или даже более точно 1584 г., во-первых, основана на таких же записях преданий, как и версия И. Попко, и в этом отношении ничуть не более достоверна, а во-вторых, эта версия излагается со многими искажениями и передержками, в то время как ее первоисточники не дают оснований для тех выводов, которые из них делаются.

Одним из таких первоисточников является предание, записанное у гребенских казаков примерно в 1760 – 1770-х гг. и опубликованное в книге А. Ригельмана, законченной в рукописи в 1778 г. (202, с. 22, 138; о времени сбора материала см.: 26, с. VI). По преданию, гребенские казаки произошли от донских, разбойничавших на Волге и выгнанных оттуда воеводой Мурашкиным. Других деталей и дат не указано. Имеется ссылка на неопубликованную рукопись А. Ригельмана 1758 г., где будто бы дано более подробное изложение вопроса. Но в найденной впоследствии и опубликованной анонимной рукописи, которую обоснованно идентифицируют с указанной рукописью А. Ригельмана, нет даже тех сведений, которые имеются в книге (108, с. 181). Из другого источника – из сибирской Ремезовской летописи известно, что воевода Мурашкин изгнал с Волги разбойничавших там казаков не в 1580-х гг., а в 1577 г. (220, с. 313). Правда, недавно Р. Г. Скрынников без всякой аргументации заявил, что в этом сообщении «все вымышлено» (223, с. 87). В действительности может быть вымышлено содержащееся там же сообщение, что среди выгнанных Мурашкиным казаков был Ермак, будущий завоеватель Сибири (только этот вопрос и интересует Р. Г. Скрынникова), но отрицать вообще весь поход Мурашкина и его дату нет оснований.

Другим источником той же версии считается предание, опубликованное в «Лексиконе» В. Н. Татищева, законченном в рукописи в 1745 г. (231, с. 162, 247). Здесь говорится, что в 1554 г. группа донских казаков во главе с атаманом Андреем, разбойничавшая на Волге, ушла на Терек, где захватила на кумыцкой земле заброшенную крепость и назвала ее Андреевой Деревней. Оттуда казаки во главе с атаманом Шадрой в 1569 г. перебрались вверх по Тереку, в тот район, где и остались впоследствии под именем гребенских казаков (не считая ряда местных перемещений в пределах этого района). Очевидно именно из сообщения В. Н. Татищева позже заимствована версия об атамане Андрее Шадре. Но, во-первых, по контексту не видно, что атаман Андрей и атаман Шадра – одно и то же лицо; скорее, это два лица, действовавшие в разное время и в разных местах. Во-вторых, Андреева Деревня по-кумыцки называется Эндери, что означает гумно или ток, и не исключено, что не название Эндери произошло от имени Андрей, а, наоборот, легенда об атамане Андрее – от названия Эндери, более древнего, чем рассматриваемые события (190, с. 31 – 32). И в-третьих, и это для нас главное, все переселение тут датируется не 1580-ми, а 1554 – 1569 гг.

Различия между обеими легендами легко объясняются тем, что разные гребенские станицы основывались различными группами переселенцев, шедшими из разных мест и в разное время, поэтому содержание каждой легенды зависит от того, в какой станице она записана. Но для нас важно, что обе легенды не только не подтверждают традиционную датировку переселения 1580-ми гг., но и не дают никаких оснований считать переселившихся казаков именно нижнедонскими. Более того, по версии В. Н. Татищева, дата ухода казаков с Волги – 1554 г. – позволяет сомневаться, что они были вообще донскими. Последние в это время еще едва успели появиться на Дону, а на Волге тогда разбойничали не донские, а так называемые мещерские казаки, о которых еще будет речь ниже и которые вообще не имели никакого отношения к Дону.

Выявлены и другие сведения, не зависимые от книги И. Попко, позволяющие думать, что гребенская группа казаков существовала ранее конца XVI в. Так, около 1582 г. (точная дата из неполной публикации не ясна) московское правительство писало ногайским мурзам по поводу бесчинств казаков на Волге, что это «беглые казаки, которые, бегая от нас, живут на Терке и на море, на Яике и на Волге, казаки донские, пришел с Дону...» (228, с. 41). Хотя не сказано, где именно на «Терке» (Тереке) живут казаки, но, поскольку упомянуты кроме них еще казаки «на море», ясно, что последние – это казаки близ устья Терека (собственно «терские», по общепринятой терминологии), и, следовательно, под казаками «на Терке» здесь можно понимать только гребенских. Значит, в начале 1580-х гг. они уже существовали и, видимо, существовали довольно давно, если успели настолько укрепиться, что начали делать вылазки на Волгу.

Недавно опубликован документ, из которого видно, что какая-то группа разбойничавших на Волге казаков (не сказано, какого происхождения) сбежала оттуда «в черкасы» ранее 1563 г., причем «черкасами» в данном случае названы кабардинцы, на землях которых и начали селиться гребенские казаки (125, с. 40).

В 1554 г. Иван IV в наказе русскому послу в Польше велел отвечать на возможный вопрос о московско-кабардинских отношениях: «Черкасы (кабардинцы. – А. Ш.) государей наших старинные холопы, а бежали с Резани» (170, т. 59, с. 449). Эти слова, конечно, нельзя понимать буквально, но они могут свидетельствовать о наличии среди кабардинцев еще в начале 1550-х гг. каких-то русских, вероятнее всего гребенских казаков.

С. Герберштейн в своей книге сообщает, что «черкесы», под которыми он подразумевает вообще адыгов и в их числе кабардинцев, «совершают богослужение на славянском языке (который у них в употреблении)» (51, с. 160). Поскольку С. Герберштейн мог получить такие сведения лишь в один из двух своих приездов в Москву, в 1517 или в 1526 г., и поскольку эти сведения могли попасть, с Кавказа в Москву, очевидно, лишь спустя некоторое время после распространения русских богослужений и русского языка среди «черкесов», можно думать, что какие-то русские появились на Северном Кавказе даже ранее 1520 – 1530-х гг., к которым И. Попко приурочил переселение червленоярцев.

Участники дискуссии привлекли и некоторые диалектологические и этнографические данные конца XIX – начала XX в. Конечно, к этим материалам надо относиться с осторожностью, поскольку и в Подонье, и на Северном Кавказе в период с XVI по XIX в. произошли очень большие перемещения населения. Но все же уместно отметить, что в говоре гре

Категория: Край Воронежский | Добавил: pushkinsergey (05.06.2010)
Просмотров: 839
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0